Умберто эко история уродства


Скачать История уродства / под редакцией Умберто Эко; перевод с итал. А. А. Сабашниковой, И. В. Макарова, Е. Л. Кассировой, М. М. Сокольской

 Подробности Категория: Эстетика Создано: 2010-03-30 Автор: slega Просмотров: 6546 Название: История уродства / перев. с итал. А. А. Сабашниковой, И. В. Макарова, Е. Л. Кассировой, М. М. Сокольской Автор: Умберто Эко (ред.) Издательство: М.: СЛОВО/SLOVO В этой книге Умберто Эко обращается к феномену безобразного, которое чаще всего рассматривали как противоположность прекрасному, но подробно никогда не исследовали. Однако безобразное — понятие гораздо более сложное, чем простое отрицание различных форм красоты. Всегда ли уродство символизирует зло? Почему на протяжении многих веков философы, художники, писатели неизменно обращались к отклонениям от нормы, диспропорциям, изображали козни дьявола, ужасы преисподней, страдания мучеников и трагизм Страшного суда? Что хотели они сказать своими произведениями? Как реагировали на них современники и как сегодня воспринимаем эти произведения мы? Автор анализирует все эти проблемы, иллюстрируя свой рассказ философскими и литературными текстами, строками поэзии, примерами из живописи, скульптуры, кинематографа. В результате уродство предстает здесь как человеческая драма. Эта книга понравится и поклонникам Умберто Эко, и всем, кто интересуется культурой и искусством.

P.S. Специально для platonanet.org.ua. Огромная благодарность Антону Богданову за работу по оптимизации многоразмерного pdf-исходника книги.

platona.net

«Есть нечто печально злокачественное в природе нашего мира»: философ Умберто Эко об истории уродства

В любую эпоху художники и философы воспроизводили идеалы красоты, актуальные для своего времени. Благодаря их работам сегодня можно воссоздать историю эстетических идей, однако с уродством такого не произошло. Большую часть времени уродство служило антиподом красоты, но никто никогда не посвящал этому феномену научных исследований. Первой серьезной работой на эту тему была «Эстетика безобразного», написанная Карлом Розенкранцем в 1853 году. Однако это единственный пример такого рода, в то время как история красоты опирается на прочную теоретическую и философскую базу, на основе которой мы можем рассуждать о вкусах интересующей нас эпохи.

В современном искусстве граница между уродством и красотой отсутствует, поскольку искусство больше не заинтересовано в создании прекрасных уникальных объектов

Должен отметить, что искать визуальные материалы для истории уродства было куда забавнее, чем для истории красоты. Красота в каком-то смысле скучна, ведь даже если само понятие претерпевает какие-то изменения во времени, то конкретные объекты все равно должны отвечать неким требованиям. К примеру, красивый нос не может быть длиннее или короче определенных параметров, а уродливый нос может быть какого угодно размера и формы. Уродство непредсказуемо, красота же предельна.

Но у истории красоты и уродства много общего. Во-первых, единственные документальные свидетельства — это произведения искусства. Можно лишь заметить, что вкусы обыкновенных людей не всегда совпадали со вкусами художника, но судить об этом с уверенностью мы не можем. Во-вторых, говоря о красоте и уродстве, мы опираемся в основном на западную культуру, так как экзотические культуры в большинстве своем не имеют теоретических текстов, которые бы раскрывали для нас присущие им каноны красоты. Соответственно, мы не можем утверждать создана ли эта африканская маска с тем, чтобы вызывать страх или восхищение. Понятия красоты и уродства зависят от ценностей, заложенных в основу той или иной культуры.

Атрибутика красоты и уродства обязана не эстетическим, а социальным критериям. Маркс указывал на то, что обладание капиталом может компенсировать непривлекательность. Он сказал: «Я уродлив, но я могу позволить себе самых прекрасных женщин. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится на нет деньгами. Пусть я — по своей индивидуальности — хромой, но деньги добывают мне 24 ноги. Значит, я не хромой». Теперь, если мы присмотримся, то заметим, что это эффект не только денег, но власти в целом. Вот почему правители, которые без сомнения были очень, очень уродливыми и чьи портретные изображения мы можем наблюдать через призму власти, виделись их подданным скорее харизматичными и вызывали обожание.

Мы должны отличать врожденное, тотальное уродство наподобие вот этой собачки, которая удостоилась звания самого некрасивого пса в мире, и формальное уродство, понимаемое нами как нарушение равновесия частей целого. На этой великолепной картине Гирландайо видно, как нежно относится дитя к старику. Следовательно, человек или животное может быть непривлекательным внешне, но милым. Как бы то ни было, этот портрет очень тонко передает уродство художественными средствами, что не всегда удается другим художникам. Давайте посмотрим на обратный пример, то есть пример уродливой художественной работы, настоящий образчик китча. По стечению обстоятельств автором полотна является Адольф Гитлер. Тот факт, что он решил сместить вектор деятельности в сторону политики, стал трагедией для истории человечества, но, безусловно, счастливым событием для истории искусства.

Греки идентифицировали красоту с добром, а уродство соответственно со злом. Вот, к примеру, описание Терсита у Гомера: «Муж безобразнейший, он меж данаев пришел к Илиону, / Был косоглаз, хромоног. Совершенно горбатые сзади / Плечи на персях сходились. Глава у него поднималась / Вверх острием и была лишь редким усеяна пухом. / Враг Одиссея и злейший еще ненавистник Пеллида, / Их он всегда порицал». В то же время греки отождествляли безобразие Сократа с силенами, но не ставили под сомнение его высокую добродетельную душу. Эзоп был так же, согласно легенде, омерзительным, отталкивающим, с выпирающим животом, плоскими стопами, низкого роста, с кривыми ногами и тонкими губами.

Мы зачастую идеализируем греческую культуру, фокусируясь на гармоничных и прекрасных образах, но не стоит забывать и о множестве страшных существ, чей облик нарушал всякие законы природы. Вспомните гарпий или сирен, которые отнюдь не были привлекательными женщинами с рыбьими хвостами, какими они предстают в поздних переводах, но мерзкими, назойливыми птицами. Еще один пример безобразного в греческой культуре — Приап, нелепый персонаж с огромным фаллосом, не способный из-за своего дефекта соблазнить ни одну нимфу.

Искусство на протяжении многих веков безустанно стремилось запечатлеть уродство, с тем чтобы, несмотря на оптимистичные взгляды отдельных метафизиков, напоминать нам, что есть нечто печально злокачественное в природе нашего мира

Хотя история литературы насчитывает бесчисленное количество описаний уродливых мужчин, отдельное внимание стоит обратить на сквернословие в адрес женщин, чья физическая непривлекательность расценивалась как показатель злого нрава. Гораций, Катулл, Марциал — авторы отвратительных женских портретов. В раннехристианской литературе Тертуллиан поднимал проблему косметики, приравнивая желание казаться красивой к занятиям проституцией.

В Средние века изображение старой женщины часто являлось символом физического и морального разложения. В эпоху барокко женское уродство стало популярной темой для памфлетов. Позвольте процитировать стихотворение Клемана Маро «Блазон безобразным титям» (1535 год): «Тити, две висячих тити! / Хоть кого собой смутите! / Кожаные две сумы! / Поражаете умы! / Как знамена в ясной выси, / две висите вислых сиси! / Ни малейшего стыда! / Знай ходить туда-сюда! / Тот и хват, кто пару тить может с ходу ухватить!»

Что до мужского уродства, то мы уже видели с вами Приапа. Гегель в своей «Эстетике», правда, утверждает, что история мужского уродства началась благодаря христианскому искусству, когда нужно было передать страдания Христа, но сделать это при помощи греческих канонов не получалось. Традиционно некрасивыми были и гонители Христа. Уродство вообще часто служило художественным приемом для обозначения врага.

Важной составляющей истории уродства стала физиогномика. Джованни Баттиста делла Порта и другие авторы ассоциировали черты лица человека с его характером и моральными качествами. Так делла Порта, например, сравнивает некоторые типы человеческих лиц с мордами животных и приходит к выводу, что божественное провидение проявляет себя в том числе и во внешности. Следуя этой логике, мы в XIX веке доходим до криминальной антропологии Чезаре Ламброзо, который, изучая физиогномику криминальных элементов, не стал упрощать теорию до того, чтобы утверждать будто все уродливые люди обязательно преступники, однако он также ассоциировал физические признаки с моральными качествами личности.

В период с конца XVIII столетия и до расцвета романтической эпохи мы наблюдаем как бы сокращение присутствия темы уродства в искусстве. Эстетика возвышенного коренным образом изменила то, как люди видели уродство. В своем эссе о трагическом в искусстве Шиллер отметил следующий феномен человеческой природы: печальные, ужасные, пугающие и страшные вещи привлекают и отталкивают нас одновременно. Среди протагонистов романтической прозы мы видим проклятого героя Байрона или злодеев Эжена Сю, Бальзака, Эмили Бронте, Стивенсона. Но настоящий романтический панегирик уродству был спет Виктором Гюго, вспомнить хотя бы его описания Квазимодо или Гуинплена («Человек, который смеется»). Уродство, которое описывал Гюго, типично для новой эстетики — это гротеск. Гюго как бы заставляет красоту сделать полный круг и обернуться уродством.

Декадентизм же наоборот был снисходителен к самым отталкивающим формам разложения, чему примером служит стихотворение Шарля Бодлера «Падаль». Художники эпохи пишут идеализированные портреты измученной и покинутой красоты на пороге смерти. На заре XX века футуристы выступают резко против устоявшихся форм искусства, в том числе за смелое изображение уродства. Немецкие экспрессионисты с завидным постоянством пишут отталкивающих персонажей, которые символизируют прогнивший буржуазный мир. У дадаистов пристрастие к уродству вылилось в гротеск. Склонность к пугающим неоднозначным образам выказали и сюрреалисты в своем манифесте 1924 года. Приведем еще знаменитую сцену с разрезанием глаза из фильма Луиса Бунюэля «Андалузский пес».

Позднее новый реализм заново открывает мир индустриальных предметов, поп-арт переосмысливает эстетическую ценность мусора, а художник Пьеро Манцони продает по очень высокой цене свои экскременты.

Гегель в своей «Эстетике» утверждает, что история мужского уродства началась благодаря христианскому искусству, когда нужно было передать страдания Христа, но сделать это при помощи греческих канонов не получалось

Сегодня мы находим художественно прекрасным то, что ужасало наших отцов. Уродство авангарда было принято нами за новый эстетический эталон. В современном искусстве граница между уродством и красотой отсутствует, поскольку искусство больше не заинтересовано в создании прекрасных уникальных объектов, но в производстве все новых форм провокационного поведения. Эта разделительная линия исчезает и в обычной жизни, оппозиция прекрасное-безобразное больше не обладает эстетической ценностью.

В то же время реклама и глянцевые издания предлагают нам идеалы красоты, которые не сильно отличаются от тех, что были в прошлом. Мы можем с легкостью вообразить лицо Ричарда Гира или Николь Кидман на портрете мастера эпохи Ренессанса. В то же время внешность некоторых рок-певцов, по которым сегодня сходит с ума молодежь, показалась бы людям того времени отталкивающей.

Какая разница между современными молодыми людьми, украшенными пирсингом, и вот этими персонажами на картине Иеронима Босха? Босх хотел изобразить врагов Христа, поэтому он написал этих мужчин с пирсингом, как пиратов или варваров. Сегодня пирсинг и татуировки — это атрибутика молодежной культуры, но никак не признак принадлежности к криминальному сообществу.

В повседневной жизни нас порой окружают ужасные вещи. Мы видим детей, умирающих от голода и сморщенных до размеров скелета. Мы видим страны, где интервенты насилуют женщин, а прочее население пытают. Мы видим развороченные взрывом небоскреба тела и живем в постоянном страхе, что завтра может прийти наш черед. Мы все прекрасно знаем, что эти вещи безобразны. Не только в моральном, но и физическом смысле, потому как эти сцены вызывают у нас отвращение, страх, неприятие, независимо от того факта, что они могут равно побудить и к состраданию, негодованию, бунту, солидарности. Никакой фатализм, никакое понимание того, что эстетические ценности относительны, не помешает нам немедленно определить эти вещи как уродство, которое мы никак не сможем превратить в объект удовольствия. Иногда с присущей ему маргинальностью искусство на протяжении многих веков безустанно стремилось запечатлеть уродство с тем, чтобы, не смотря на оптимистичные взгляды отдельных метафизиков, напоминать нам, что есть нечто печально злокачественное в природе нашего мира.

Я продемонстрировал вам изображения, которые доказали: уродство может вызывать страх, отвращение, изумление, смех. Но думаю, что, убедившись в том, как приятно может быть безобразие, когда оно не касается лично нас, думаю, будет разумно закончить призывом к состраданию.

theoryandpractice.ru

«История красоты» и «История уродства» Умберто Эко

«История красоты» и «История уродства» Умберто Эко Интервью с Умберто Эко. Один из самых знаменитых современных писателей и философов, автор «Истории красоты» и «Истории уродства», рассуждает о привлекательности женских усиков и об обольстительности тошнотворного. «История красоты» Книга посвящена вопросу, всегда волновавшему художников, философов, ученых, поэтов: что такое красота? В разные эпохи на него отвечали по-разному, а порой и в рамках одной культуры разные концепции красоты вступали между собой в противоречие. Читатель узнает, как на протяжении веков менялось отношение человека к красоте природы, женского и мужского тела, чисел, звезд, драгоценных камней, одежды, Бога и Дьявола. Авторские размышления дополняются высказываниями знаменитых философов, поэтов, писателей. Книгу иллюстрируют примеры из живописи, архитектуры, скульптуры, а также кино, телевидения и даже рекламы. Всем, кто интересуется культурой и искусством. «История уродства» Книга является своеобразным продолжение «Истории красоты». В «Истории уродства» Умберто Эко обращается к феномену безобразного, которое чаще всего рассматривали как противоположность прекрасному, но подробно никогда не исследовали. Однако безобразное — понятие гораздо более сложное, чем простое отрицание различных форм красоты. Всегда ли уродство символизирует зло? Почему на протяжении многих веков философы, художники, писатели неизменно обращались к отклонениям от нормы, диспропорциям, изображали козни дьявола, ужасы преисподней, страдания мучеников и трагизм Страшного суда? Что хотели они сказать своими произведениями? Как реагировали на них современники и как сегодня воспринимаем эти произведения мы? Автор анализирует все эти проблемы, иллюстрируя свой рассказ философскими и литературными текстами, строками поэзии, примерами из живописи, скульптуры, кинематографа. В результате уродство предстает здесь как человеческая драма. Всем, кто интересуется культурой и искусством. #ОбучениеТТ@typical_creative #КнигиТТ@typical_creative *** Интервью с Умберто Эко — Господин Эко, неужели красота скучнее, чем уродство? — Намного скучнее. Вы бы даже не ошиблись, сказав: уродство красивее, чем красота. — Почему писать книгу об уродстве — большее удовольствие, чем создавать книгу о красоте? — Это гораздо сильнее захватило меня, ведь на тему уродства почти нет литературы, и тут гораздо меньше стереотипов мышления: тому, кто рассуждает о красоте, трудно избежать отсылок на Рафаэля и Леонардо. Но об этих двоих мы уже знаем достаточно. Занимаясь же уродством, можно сделать гораздо больше интересных, поразительных открытий. Уродливое почти всегда мыслилось как противоположность красивому, оно не рассматривалось само по себе. — Но разве любому писателю не труднее описать красоту, чем уродство? — Если вы имеете в виду сонеты Петрарки или то, как Данте описывает глаза Беатриче, тогда да. Однако в романах XIX века портреты красавиц всегда рисуются одинаково: маленький рот, красивые глаза, бледное лицо, все это не очень-то возбуждает. Описывая уродство, в любом случае приходится проявлять больше фантазии. — Приведите пример, пожалуйста. — Нужно быть таким изобретательным, как Роберт Бертон, писавший в XVII веке: «Нет влюбленного, который не обожествлял бы свою возлюбленную, какой бы кривой и косой она ни была; будь у нее восковое лицо висельника или круглая плоская физиономия, смахивающая на стрелковую мишень; будь она скудоумной сухой сквалыгой, дылдой в обносках, похожей на огородное пугало, будь у нее ввалившиеся или куриные глаза, вылупленные, как у наседки в солнечный день, или поблескивающие, как у кошки перед очагом; имей она титьки величиной с плоды айвы или не имей их вовсе. Короче, даже если она выглядит как коровий блин на сковородке». И ведь я процитировал только короткий отрывок. Бертон в этом смысле был просто гением. — Можно ли любить человека, которого ты находишь уродливым? — Вы говорите сейчас о сексе или о любви? Даже в любви эстетический аспект — лишь один среди многих других. И кроме того, бывают мужчины, которые прежде всего смотрят на ноги женщины, другие же смотрят ей в глаза или на ее задницу. Один мой друг, психоаналитик, как-то заметил, что, слава богу, мы, мужики, чаще всего влюбляемся в подобия наших матерей, а иначе как бы женщины с волосами над верхней губой находили себе мужчин? — Вы лично знаете мужчин, которые любят усатых дам? — У жены Рембрандта были настоящие усы, он ее рисовал довольно часто. Понятия об уродливом и красивом меняются от культуры к культуре. Вы, конечно, знаете, что в Китае искалеченная, перевязанная женская стопа очень долгое время считалась идеалом красоты. — Может, людям легче прийти к единому мнению о том, что считать уродливым, нежели договориться, что может считаться красивым? — Не думаю, ведь мы в определенном смысле имеем стандартные представления о красоте. Например, красота подразумевает классические пропорции, хотя им никогда не приписывалась абсолютная значимость. Готические же пропорции уже в эпоху Ренессанса считались уродливыми. Но, в принципе, пропорции всегда играли какую-то роль в истории красоты. — Вы хотите сказать, что для уродства не существует никакой меры, ничего подобного золотому сечению? — Да, феноменология уродливого гораздо обширнее, этот материал труднее поддается обобщению. И правил тут никаких нет. Поэтому мне и было сложнее проводить изыскания, необходимые для книги об уродстве. — Вы написали эту книгу именно здесь, в Эмилии-Романье, в Вашем сельском доме? — Да, и это еще одна причина, почему мне лично работать над книгой об уродстве было приятнее, чем писать книгу о красоте. Почти всю исследовательскую работу я осуществил прямо здесь, с помощью моего компьютера. И каждый день, около полудня, я мог поплавать в бассейне. Его соорудила моя дочь этой весной. — Если исходить из Вашей теории, где-то должен найтись человек, которому Ваш дом не покажется красивым. — Таких на самом деле нашлось очень много — лет тридцать назад. В противном случае я не приобрел бы свой дом столь дешево. Эстетические суждения никогда не бывают абсолютными. — Но, может, признать какой-то дом или картину уродливыми легче, чем прийти к выводу, что они красивы? — Видите ли, вы опять совершаете распространенную ошибку — говорите об уродстве и красоте как художественных категориях. Я лично не захотел бы спать с женщиной, похожей на жену Рубенса. Но во времена Рубенса женщины с целлюлитом считались красивыми. Тем не менее картины Рубенса я, конечно, и сегодня нахожу красивыми, хотя и такие суждения со временем могут измениться. Прежде всего я хотел бы подчеркнуть, что суждения об уродстве и красоте не имеют ничего общего с искусством. Уродливое означает отвратительное. И потом, согласно Чарльзу Дарвину, в разных культурах уродливыми считаются совершенно разные вещи. Но Дарвин также отмечает, что реакции на уродство, как правило, бывают одинаковыми: отвращение и чувство тошноты. — Значит, нет ничего, чему суждено на веки вечные остаться уродливым? — Именно так, об этом я и написал свою «Историю уродства»: о том, как на протяжении столетий восприятие уродливого менялось. — Простите, а разве отвращение к фекалиям не испытывали и не испытывают представители всех культур? — Нет, даже кал отнюдь не всегда воспринимается как нечто уродливое и мерзкое. Дети, например, не испытывают к нему отвращения. Их надо специально учить, чтобы они не хватались за него руками. Что же касается меня, то мне хоть и противен ваш кал, но мой собственный — уже не в такой мере. Даже к испорченной пище и в Средние века и еще долго потом — у моряков — относились куда терпимее, чем теперь. — Вы пишете, что мы считали уродливыми безруких или безногих людей. — Да, мы хоть и жалеем калек, но находим их непропорциональными, то есть, по сути, уродливыми, а значит, они внушают нам чувство отвращения. По той же причине мы испытываем отвращение, когда видим раны или сталкиваемся с падалью. В Средние века существовал критерий неповрежденности, цельности. Одноглазый человек считался уродливым. Этот критерий, за некоторыми исключениями, сохраняет свою действенность и сегодня. Но и он не универсален: скажем, в обществах, где плохие зубы — правило, дырка в зубах мало кого отпугнет. — Самое отвратительное место, которое Вы знаете? — Возможно, отель Madonna Inn в Калифорнии. — Это про него Вы написали, что выглядит он так, словно его проектировал Альберт Шпеер, предварительно приняв большую дозу ЛСД и воображая, будто он строит свадебный грот для Лайзы Минелли? — Да, что-то в этом роде. Умывальники там — гигантские перламутровые раковины, а писсуары — имитации горных водопадов. Такое безумие вряд ли можно превзойти. — Но Вы не думаете, что, по крайней мере, отель Madonna Inn все люди единодушно признают уродливым? — Нет, конечно, нет. Тысячи людей по сей день совершают туда паломничество, чтобы отпраздновать свою свадьбу. Значит, им это место кажется очень красивым. Впрочем, китч — особый случай в истории уродства. — Почему? Некоторые люди находят китч красивым, другие — уродливым, но, согласно Вашей теории, точно так же обстоит дело со всеми вкусовыми суждениями. — На суждения о китче влияет не столько эстетическое восприятие, сколько — в гораздо большей мере — классовая принадлежность. Уродливое — это ведь и социальный феномен. Представителям верхних общественных слоев предпо- чтения низших слоев кажутся смехотворными. Разграничение здесь не обязательно экономического порядка: богатый человек может иметь вкусы, характерные для низов общества. И все же у дочери промышленника вы вряд ли обнаружите пирсинг в пупке, это скорее отличительный знак принадлежности к низшему или среднему общественному слою. — Пирсинг прежде всего означал принадлежность к панк-культуре. — Конечно. Панк — это мода, нацеленная на провокацию. Но и такая мода не нова. — Кто же тогда были панки Средневековья? — Я обнаружил их на одной картине Иеронима Босха, которая меня просто осчастливила: представьте себе, я увидел на ней пирата со множеством колец в носу и в ушах, да еще и с наколками. Тогда таких людей единодушно считали уродливыми. Кольца в носу и татуировки были отличительными признаками преступников. Если бы в то время к вам домой явился человек с внешностью панка, вы бы испугались. Сегодня — уже нет. Теперь даже люди, работающие в сфере экономики, украшают себя татуировками и носят кольца в ушах. Сегодня, если можно так выразиться, красота политеистична. Я бы сказал даже, что история уродства составляет последнюю главу истории красоты. Потому что сегодня, похоже, дозволено все. — Вы как-то написали, что самые насущные потребности человека — это сон, пища, секс. Потребность в красоте Вы не упомянули. — Речь тогда шла о другом: я хотел показать, что достаточно рассмотреть телесные потребности человека, чтобы сделать вывод о необходимости универсальной этики. Потребность в красоте, как и вопрос о Боге, относится к духовной, а не к телесной сфере. — Значит, существует и потребность избегать уродливого? — Конечно. Я еще раз процитирую Дарвина: в каждой цивилизации известна по крайней мере одна гримаса, выражающая реакцию на уродливое, хотя само представление об уродстве изменчиво, и эта гримаса никогда не бывает улыбкой. В XVII веке стал постепенно усиливаться интерес к уродливым людям, но даже в эту эпоху Монтеню не то чтобы нравилось уродливое — скорее он искал красоту даже в том, что до сей поры считалось уродливым. Монтень не признает уродливое красивым, а лишь считает его не столь уж уродливым. Бальзаку в XIX веке тридцатилетняя женщина представлялась старой. Сегодня тридцатилетние воспринимаются как люди, переживающие лучшую пору своей молодости. Какая перемена — и всего за одно столетие! — Вам сейчас семьдесят шесть, Вы все еще преподаете в университете? — Нет, с этой осени я на пенсии и только иногда выступаю с докладами. — Но Вы продолжаете писать. Какая книга будет следующей? — Я как раз закончил еще одну очень скучную книгу по семиотике, толстую, в 500 страниц. Уродство развлекало меня куда больше. Записал Ларс Райхардт. Перевод Татьяны Баскаковой. Впервые интервью было опубликовано в журнале Esquire в 2008 году.

Эта статья была автоматически добавлена из сообщества Типичный творческий

everything.surf

«История уродства», Под редакцией Умберто ЭКО

«Слово», 2008

Не нужно пугаться слова «уродство». Вы и сами не заметите, как вместе с Умберто Эко, чьи исторические откровения основаны не на богатом воображении, а на доскональном знании материала, поймете: уродство - лишь последняя глава в истории красоты. (Кстати, «История красоты» - первая книга масштабного исследования - вышла под его редакцией в прошлом году.) Представления об ужасном за три тысячи лет менялись вместе с религиозными верованиями, открытиями науки, появлением новых товаров и даже войнами так же стремительно, как фигуры манекенщиц на современных подиумах. Кого из нас испугаешь людьми с проколотыми пупками, как на картинах Иеронима Босха, или женщиной без ноги? Вон Пол Маккартни женился на такой и некоторое время был даже счастлив.

Умница Эко тем и велик, что весь исторический путь уродства как антитезы красоты он прослеживает исключительно по первоисточникам. С нами говорят Платон, Эразм Роттердамский или Бальзак. И становится ясно, что нет абсолютного эстетического критерия, поэтому, прежде чем порвать собственную фотографию, где вы - ну явная уродина, остановитесь. Возможно, через сотню лет она станет символом «чистой красоты».

www.yar.kp.ru


Смотрите также